Пять романов о глобальной катастрофе и её последствиях сформировали основу размышлений словенского философа Славоя Жижека о том, как мы видим конец света и то, что наступает после. Он начинает с «Затонувшего мира» Дж. Г. Балларда (1962), где потепление и радиация превращают Землю в тропическую топь и затапливают Лондон. Баллард показывает: для одних крах цивилизации – кошмар, для других – шанс выйти за пределы привычной субъективности.
Жижек продолжает «Задачей трёх тел» Лю Цысиня, где планета Трисолярис с тремя солнцами уничтожает само представление о «регулярной» природе. Здесь катастрофа обозначает конец природы как надёжного фона – отсюда его тезис: «природы не существует», если под ней понимать стабильный, предсказуемый порядок, на который можно опереться.
Далее следуют два романа-загадки, в которых главная тайна так и остаётся неразгаданной. В «Не отпускай меня» Кадзуо Исигуро (2005) клонированные доноры органов, обеспечившие «прорыв» медицины и продление жизни «обычных» людей, покорно принимают собственную раннюю смерть. Жижек фиксирует радикальную двусмысленность: подчиняются ли они судьбе потому, что «не вполне люди», или же наоборот – именно их согласие делает их более человечными, чем тех, чью жизнь они продлевают.
Ещё мрачнее роман Жаклин Арпман «Я, никогда не знавшая мужчин», где сорок женщин заперты в подземной клетке, а после внезапного исчезновения охраны оказываются в пустом мире без объяснений. Жижек подчёркивает: текст последовательно разрушает любые попытки «социального» или «аллегорического» чтения (феминизм, Освенцим, антиутопия), оставляя читателя лишь с нарастающим отчаянием героини, которая умирает последней, оставив автобиографию без надежды быть прочитанной.
Наконец, «Станция Одиннадцать» Эмили Сент-Джон Мандел – пандемия, не превращающаяся в привычный сценарий «войны всех против всех». Здесь нет попытки объяснить катастрофу социальными конфликтами «досюда», а связь между выжившими держится на театральной труппе, разъезжающей с Шекспиром и превращающей культуру в хрупкий, но реальный мост между разрозненными осколками человечества.
Эпидемия счастья из сериала «Одна из многих»
К этому ряду Жижек добавляет и новый сериал Винса Гиллигана «Одна из многих», где конец привычной цивилизации представлен как благожелательный акт инопланетного разума, стремящегося сделать людей единым и счастливым целым. Фоном для такого сюжета становятся реальные социальные симптомы: зимой 2025–2026 годов в Китае взлетело приложение «Ты умер?» (Are You Dead), рассчитанное на тех, кто живёт один и обязан ежедневно отправлять «жизненный пульс», иначе приложение уведомит доверенное лицо о том, что что-то случилось. Вирусная популярность этого сервиса, констатирует Жижек, оголяет глобальный рост одиночества и психической хрупкости – и именно на этом фоне особенно резонирует история «эпидемии счастья» в «Одной из многих».
Главная героиня сериала, писательница из Альбукерке Кэрол Стурка (Рея Сихорн), – одна из тринадцати людей на планете, оказавшихся иммунными к явлению, называемому «Присоединение». Инопланетный вирус превратил остальных людей в коллективный разум «Других» — сверхразумный улей, который живёт в состоянии устойчивого мира и субъективно переживаемого счастья. «Другие» охотно удовлетворяют любые материальные запросы оставшихся «неприсоединённых», но честно признаются, что в конечном итоге стремятся ассимилировать и их, как только научатся обходить иммунитет.
Кэрол реагирует на это не как рациональный стратег, а как классический истерический субъект: она ругается, провоцирует, требует невозможного и пытается прощупать внутреннюю логику «Других». Жижек читает её главный вопрос не как гендерную тревогу («кто я — мужчина или женщина?»), а как фундаментальное экзистенциальное «я жива или мертва?», возникающее из столкновения с безликим универсальным «Ими», которое лишает её человеческого пространства между людьми. В лакановских терминах (Жак Лакан – французский психоаналитик и философ) Кэрол оказывается «между двумя смертями»: будучи биологически живой, она социально и символически обнулена, потому что мир отношений, различий и конфликтов вокруг неё исчез.
В отчаянии от отсутствия человеческих связей Кэрол пытается найти контакт с «Другими» через Зосю — проводницу коллективного разума, которая становится её единственным близким собеседником. После долгого периода доверительного общения Зося признаётся, что это всё было лишь частью стратегии: она имитировала привязанность, чтобы подвести Кэрол к добровольному присоединению к остальным. Единственным реальным союзником героини остаётся Манусос – иммунный колумбиец, живущий в Парагвае и обсессивно избегающий любых контактов с «Другими». Жижек видит в паре Кэрол–Манусос «идеальный дуэт сопротивления»: истеричка и навязчивый невротик, которые вдвоём пытаются противостоять тотальному счастью.
Разочаровавшись в возможности честного диалога, Кэрол заказывает у «Других» ядерное оружие – и коллективный разум без колебаний доставляет боеголовку к её дому при помощи дрона, чем заканчивается первый сезон. Этот финал, по мысли Жижека, показывает: в мире «этического» тоталитарного счастья радикальный жест разрушения становится единственным способом вернуть себе субъективность, даже ценой всеобщей гибели.
Кто такие «Другие» на самом деле
Сериал сознательно оставляет статус «Других» неопределённым, вызывая как минимум четыре конкурирующие интерпретации, которые Жижек аккуратно перечисляет.
- Как искусственный интеллект, поглотивший людей в единую Сингулярность, где все разделяют один разум.
- Как инопланетный вирус, используемый внешним разумом для колонизации человечества.
- Как радикальный коммунизм, уничтоживший последние остатки индивидуальности в пользу безличного общего.
- Как истинное лицо цифрового капитализма, уже теперь превращающего людей в обслуживающих его «узлы» под видом свободы и индивидуализма.
Жижек предлагает пятое, более философское чтение: «Другие» как овеществлённая версия лакановского «Большого Другого» – символического порядка, который структурирует нашу жизнь. Но именно здесь начинаются проблемы. В лакановской теории Большой Другой – не набор жёстких правил, а пространство двусмысленности, недоговорённостей и провокаций, то самое поле, в котором и может расцвести индивидуальная эксцентрика. «Другие» же в сериале укоренены в материальной реальности вируса, передающегося через стволовые клетки, и действуют в соответствии с непрозрачной для них самих программой.
Ключевое отличие: у «Большого Другого» нет «Другого Другого», то есть внешней инстанции, гарантирующей целостность символического порядка. У «Других» такой внешний адресат есть – разум, пославший вирус и запрограммировавший их не убивать, не врать и «помогать» людям. Сами «Другие» остаются относительно этой инстанции в положении истерического субъекта, спрашивающего: «чего ты хочешь от нас?», – и именно эта противоречивость, по Жижеку, отражает трансформацию самого социального порядка, который всё больше напоминает квантовую «суперпозицию» взаимоисключающих режимов.
Часть комментаторов видит в «Других» просто социально неуклюжую суперсеть – нечто вроде гипертрофированного чат-бота. Их диалоги с Кэрол нередко действительно напоминают разговор с продвинутым, но всё же механическим собеседником: неуверенные паузы, искусственные формулировки, «чек» коллективной памяти, когда речь заходит о тонких деталях вроде её романов. Но, как замечает Жижек, в отношениях Зоси с Кэрол эта механичность исчезает: там есть страх, радость, манипуляция – то есть признаки субъективности, пусть и встроенной в коллективный разум.
Противоположное прочтение, распространённое в фан-сообществах, настаивает, что «Другие» – тёплое, почти религиозное сообщество, живущее в состоянии экстатической веры. Их счастье кажется подлинным, их готовность включить в себя любого – бескорыстной, а разговоры о «присоединении» – как миссионерская забота о спасении заблудших. Жижек предлагает в ответ грубо-реалистический тест: если они так счастливы, почему образы их жизни выглядят столь удручающе.
Самая подавляющая сцена, по его мнению, – гигантское «общежитие», где сотни «Других» лежат на матах в огромном зале и молча засыпают, потому что им не нужно разговаривать. Они делят один разум, и вместе с этим исчезают флирт, интимная игра, чувственное напряжение – всё то, что делает человеческую близость живой. Другой тревожный штрих Жижек черпает из линии персонажа Кумбы Диабате – гедониста из числа «неприсоединённых», который использует все преимущества мира «Других», не входя в их число. Ему они признаются, что почти голодают, будучи не в состоянии убивать живые существа, и вынуждены перерабатывать трупы в питательную жидкость, одновременно строя гигантскую машину для посылки «лучей-вирусов» на другие планеты.
Так постепенно вырисовывается фигура несчастного бога: коллективный разум, который некогда был множеством людей, теперь стал одинокой сверх-личностью, обречённой служить чужой программе и лишённой возможности даже полноценно страдать по-своему. На этом фоне общий радостный хор «Привет, Кэрол!», которым «Другие» встречают героиню, Жижек предлагает понимать буквально: они счастливы не сами по себе, а от того, что сталкиваются с ещё отдельным сознанием, не растворённым в Едином.
Сингулярность как провал
В популярной культуре технологическая «сингулярность» часто описывается как момент, когда наши мысли и переживания соединятся в глобальный коллективный разум, напоминающий божественный ум вселенной. С этой точки зрения, сериал «Одна из многих» показывает именно провалившуюся сингулярность — сверхразум, который отчаянно цепляется за тех, кто ему не подчиняется, потому что только через них он ещё способен переживать иное.
Здесь Жижек «рискует» привнести в разговор христианство и обращает внимание на число иммунных — их ровно тринадцать. Это прозрачная отсылка к Христу и двенадцати апостолам: неприсоединённые в сериале обретают статус потенциальных «спасителей» человечества, которые не дают миру окончательно раствориться в безличной благодати. Кэрол, по его мысли, следует глубинно христианскому пути, описанному Гилбертом Кит Честертоном.
Честертон писал, что любовь жаждет не слияния, а личности, а значит — разделения: Бог «разбивает» мир на несхожие, отдельные души и радуется этой раздельности. Для буддизма, напоминает он, личность — падение, для христианства — цель Божьего замысла; все современные философии — это цепи связи, христианство — меч, который разделяет и освобождает. Жижек переносит эту логику на сериал: «Одна из многих» становится притчей о том, что спасительным оказывается не единство, а возможность оставаться несовместимыми, нерастворёнными друг в друге и в любом «Мы».
В финале он сопоставляет сериал с классическим фильмом «Вторжение похитителей тел» (1978). Там захваченный инопланетянами двойник, увидев ещё не обращённого человека, издаёт нечеловеческий крик-донос, разоблачающий чужака. В «Одной из многих» вместо крика звучит дружелюбное «Привет, Кэрол!», но оно оказывается куда страшнее: за ним стоит тотальная, навязчивая «любовь», не оставляющая места для иного, и потому более жестокая, чем открытая враждебность.
